Как экологическая тревога превращается в дискусиию о праве управлять жизнью коренных народов
Когда в телеграм-канале SHOT появляется пост о «краснокнижных серых китах» и требованиях ограничить аборигенный промысел на Чукотке, история быстро становится удобной: есть кит, есть охотник, есть готовая моральная схема. Но чем проще выглядит сюжет, тем важнее спросить, что именно из него исчезло: различие между популяциями серого кита, роль Международной китобойной комиссии, состояние арктических экосистем, промышленное судоходство, нефтегазовые риски и голоса самих прибрежных общин.
| 13 мая 2026 года канал SHOT опубликовал пост о требованиях сократить квоты для китобоев Чукотки. В качестве аргументов приводились: сокращение популяции «краснокнижных» серых китов, превращение охоты в туристический «аттракцион» и тезис о том, что «у молодежи уже нет нужды в убийстве китов ради выживания». Каждый из этих тезисов требует проверки. |
Что на самом деле говорит Международная китобойная комиссия
Первое, что необходимо сделать при разборе подобных публикаций — разграничить две совершенно разные популяции серых китов. Восточная северо-тихоокеанская популяция (Eastern North Pacific, ENP) мигрирует вдоль западного побережья Северной Америки и кормится в Арктике и Субарктике. Именно она обитает у берегов Чукотки. Западная популяция (охотско-корейская) находится в крайне уязвимом состоянии: Международная китобойная комиссия (далее — МКК) оценивает ее приблизительно в 200 особей по данным на 2015 год, Национальное управление океанических и атмосферных исследований (далее — NOAA) — в менее чем 300, при этом МКК подчеркивает необходимость свести антропогенную смертность этой группы к нулю. Путаница между двумя популяциями в медийных материалах создает ложное ощущение катастрофы там, где картина значительно сложнее.
Аборигенный промысел на Чукотке регулируется МКК. Квоты устанавливаются в рамках режима аборигенного традиционного промысла (ASW) — принципиально отличного от коммерческого китобойного промысла и не подпадающего под действие моратория 1986 года. Квоты формируются на шестилетние периоды и основаны на научной оценке Научного комитета МКК с применением алгоритма расчета предельного числа пораженных китов (Strike Limit Algorithm).
| Текущие квоты МКК для восточной северо-тихоокеанской популяции серого кита (2026–2031) 840 особей — максимальное число успешно добытых китов за весь период (Чукотка и американский штат Вашингтон совместно). 140 пораженных китов — максимальный годовой лимит: квота включает каждого пораженного кита, даже если он ушел под воду и не был добыт. Различие принципиальное: пораженный кит — более строгий показатель, применяется как прекаутивная мера. Источник: IWC Catch Limits, сессия IWC-69, Лима, сентябрь 2024 г. |
В сентябре 2024 года МКК на 69-й сессии в Лиме единогласно продлила квоты ASW на следующий шестилетний период после детальной проработки Научным комитетом всей доступной информации, включая эпизоды необычной смертности (Unusual Mortality Event, UME) 2019–2023 годов.
| «Данные об обилии популяции в сочетании с моделированием показали, что существующий алгоритм Strike Limit Algorithm устойчив к прошедшим и будущим событиям необычной смертности, а предложенная квота не нанесет ущерба популяции.» — Научный комитет МКК, итоговый документ IWC-69, 2024 |
Иными словами: организация, которая существует именно для защиты китов и располагает лучшей научной экспертизой в этой области, внимательно изучила ситуацию с гибелью китов и пришла к выводу, что квоты можно сохранить. Требование общественников сократить квоты без ссылки на позицию МКК остается политическим заявлением, а не научным аргументом.
Термин «краснокнижный» в публикации SHOT используется без уточнения, о какой именно популяции идет речь. Между тем в международной научной и управленческой логике это различие принципиально. Западная (охотско-корейская) популяция действительно находится в крайне уязвимом состоянии и требует полного прекращения антропогенного изъятия. Аборигенные квоты по Чукотке относятся к восточной северо-тихоокеанской популяции — иной, значительно более многочисленной группе. Смешение двух популяций позволяет создать образ катастрофы, не имеющий прямого отношения к реальной ситуации с промыслом.
Численность восточной ENP-популяции действительно снизилась. Результаты исследований туш выброшенных китов указают, что во время UME она сократилась примерно с 28 000 до 14 000 особей; оценки NOAA последних лет дают близкий порядок численности — около 13–14 тысяч. В 2018–2021 годах было зафиксировано 503 выброса серых китов вдоль западного побережья Северной Америки, а за весь период UME — 690 случаев. Авторы исследования связывают происходящее прежде всего со сложными экологическими изменениями в арктических районах кормежки, включая доступность и качество кормовой базы, недоедание и снижение воспроизводства. При этом Научный комитет МКК, рассмотрев эти данные в 2024 году, пришел к выводу, что действующие квоты ASW не нанесут ущерба популяции.
«Вам это больше не нужно»: разбор одного нарратива
Один из ключевых аргументов в публикации SHOT: «за счет технического прогресса у молодежи уже нет нужды в убийстве китов ради выживания». Это утверждение звучит сочувственно, но несет в себе структурно колониальную логику: внешний наблюдатель решает, что именно нужно народу для выживания.
Подобная риторика имеет долгую историю в Арктике. На протяжении десятилетий советской модернизации коренные народы Чукотки сталкивались с принудительным переводом в интернаты, разрушением традиционных укладов хозяйствования, насаждением зависимости от государственного снабжения. Результат такой «заботы о прогрессе» очевиден: утрата языков, распад локальных экономик, продовольственная уязвимость, глубокая социальная депрессия.
| Когда внешний актор заявляет, что традиционный промысел «устарел» и предлагает субсидии за каждого «невыбитого» кита — это не экологическая политика. Это продолжение той же логики, при которой жизнь народа становится объектом управления. |
Международные документы прямо регулируют этот вопрос. Декларация ООН о правах коренных народов (UNDRIP, 2007) закрепляет право на самоопределение, включая право самостоятельно определять стратегии развития и сохранение традиционных практик. В современной международной дискуссии о продовольственном суверенитете ключевым является право народов самостоятельно определять свои продовольственные системы, а не просто получать «достаточно калорий» из источников, одобренных внешними организациями.
Аргумент о том, что «метаболизм коренных народов отличается», попавший в публикацию SHOT в качестве как бы смягчающего обстоятельства, заслуживает более жесткого разбора. Это биологизирующая рамка, потенциально воспроизводящая расистские категории: она сводит культурные и экономические права к физиологии. Реальные аргументы здесь другие: продовольственная безопасность в условиях отдаленности, климатические ограничения для альтернативных источников пищи, несопоставимые с материковыми цены на доставку, высокая питательная плотность традиционной пищи и, главное, право общин на собственные системы питания. Это вопрос не биологии, а права.
Но даже этого недостаточно. Разговор о продовольственной безопасности на Чукотке нельзя вести так, будто речь идет о выборе между традиционным промыслом и гарантированно доступной альтернативой. В реальности многие села живут в условиях хронического инфраструктурного провала: перебои со связью и почтой, срывы транспортного сообщения, пустые аптеки, дорогая доставка, аварийное жилье, проблемы с отоплением и северным завозом знакомы большинству постоянных жителей Чукотки. В такой ситуации традиционная пища — не этнографический пережиток и не романтический символ, а часть повседневной устойчивости там, где государственная инфраструктура слишком часто оказывается дорогой, сезонной и ненадежной.
Когда промысел становится контентом: этнотуризм и его проблемы
Здесь необходимо сказать прямо: туры с наблюдением за забоем кита — это реальная этическая проблема, заслуживающая серьезного разговора. Вопрос не в том, должен ли промысел существовать. Вопрос в том, кто контролирует его визуальный образ, кто зарабатывает на турах стоимостью в сотни тысяч рублей, получают ли общины долгосрочную пользу от коммерциализации своей практики и что происходит со смыслом охоты, когда сцена убийства превращается в развлекательный «пакет» для городских туристов.
Академическое понятие «коммерциализация этничности» (commodification of indigeneity) описывает этот процесс точно: традиционная практика теряет свой внутренний контекст и становится спектаклем для внешнего зрителя. Это подлинная угроза — не для китов, а для самого характера промысла.
| Остается ли охота традиционной добычей ради пропитания, если сцена охоты начинает продаваться как аттракцион? |
Это вопрос, который должны задавать прежде всего сами общины. Решать его можно не через внешний запрет промысла, а через механизмы внутреннего контроля: туристические протоколы, этические кодексы для операторов, прозрачное распределение доходов и гарантии для охотников. Именно такие инструменты позволяют провести границу между промыслом как частью жизни общины и охотой как зрелищем для внешнего туриста. Ответ на этот вопрос не может быть дан извне в форме запрета.
Настоящие угрозы китам: климат, судоходство, промышленность
Как показывают научные данные, основные угрозы для серых китов лежат не там, куда удобнее направить общественное возмущение. На фоне климатических изменений, разрушения кормовой базы, роста судоходства, подводного шума, сейсмических исследований, промышленного прилова и загрязнения воды аборигенный промысел в пределах квоты МКК не выглядит главным фактором риска для популяции.
| Промышленные угрозы арктическим китообразным По данным Арктического совета, с 2013 по 2019 год количество судов, входящих в арктические воды, выросло на 25%, а суммарное пройденное расстояние — на 75%. Уровень подводного шума от судоходства удвоился за шесть лет. В арктических водах звук распространяется в приповерхностных слоях дальше, чем в умеренных широтах, что делает даже умеренный рост трафика непропорционально губительным для китообразных, зависящих от акустической навигации, коммуникации и поиска пищи. Дополнительные угрозы: сейсмические исследования при разведке углеводородов, промышленный прилов, загрязнение воды. Все эти факторы действуют в совокупности. |
| Несоразмерность внимания — это не ошибка, а структурная черта экологического дискурса: легче атаковать слабых акторов, чем противостоять мощным индустриальным интересам. |
Медийная оптика, при которой главным врагом кита оказывается чукотский охотник, а не промышленное судоходство или добыча нефти, воспроизводит колониальный образ варвара — только теперь в экологичном обрамлении. Требовать сокращения квот аборигенного промысла политически несравнимо проще, чем добиваться регулирования Северного морского пути или ограничений для нефтегазовой отрасли.
Что вместо запрета: альтернативы, которые работают
Предложение из публикации SHOT — субсидии за «невыбитых» китов и переориентация на рыболовство — при всей кажущейся практичности воспроизводит ту же логику внешнего управления. Оно предполагает, что экономический стимул, придуманный за пределами общины, может и должен заменить собой традиционное хозяйство. Более разумный путь — не запрет, а совместное управление ресурсами, при котором охотники участвуют в научном мониторинге, помогают собирать данные о состоянии популяции и участвуют в принятии решений об объемах промысла. Такая модель применяется, например, на Аляске при регулировании аборигенного промысла гренландского кита в системе квот МКК. Данные традиционных знаний при этом признаются МКК дополнительным источником информации о состоянии популяций.
То же касается коммерциализации промысла. Если подобный туризм действительно существует, вопрос не в том, чтобы использовать это как повод для запрета. Необходимо обеспечить прозрачное распределение доходов, участие общины в принятии решений, ограничения на присутствие посторонних в ключевых фазах промысла и этические протоколы для операторов. Это сложнее запрета, но именно такой подход позволяет провести границу между аборигенным промыслом как частью жизни общины и развлекательным туризмом.
Наконец, настоящая угроза продовольственной безопасности арктических национальных сел исходит не от самого факта промысла, а от деградации экосистем и хронической хрупкости северной инфраструктуры. Поэтому реальные меры должны начинаться не с запрета, а с укрепления условий жизни: обеспечения надежного снабжения, транспорта, связи, медицины, отопления, контроля за коммерциализацией промысла и участия самих общин в мониторинге морских животных. Только такая политика может одновременно защищать китов и людей.
Вместо заключения
Кит не должен становиться ни романтическим символом, ни туристическим аттракционом, ни инструментом колониального контроля.
Общественная дискуссия о китобойном промысле Чукотки устроена так, что в ней громче всего слышны голоса людей, не имеющих отношения ни к промыслу, ни к северной жизни — общественников, анонимных зоозащитников и комментаторов, плохо понимающих предмет разговора. При этом почти не слышны голоса самих прибрежных сел, живущих охотой. Это подмена компетенции шумом: право формулировать проблему получают люди, которые не несут последствий предлагаемых решений, тогда как жизнь прибрежных общин от этих решений напрямую зависит.
Вопрос о будущем промысла, условиях его ведения, этике туристических программ и распределении доходов может обсуждаться содержательно только тогда, когда носители практики участвуют в разговоре как субъекты, а не как объекты заботы. Все остальное — независимо от экологических намерений — воспроизводит ту же логику внешнего управления, которая уже разрушала арктические сообщества.
Айвана Энмынкау
@IR